- Это верно, - привстал Мещеряков, чтобы чокнуться с ней.

- А что-то все-таки было, - улыбнулась Вера Тимофеевна. И глаза ее заблестели. - Я в самом деле не забуду, как ты меня нес через ту речку Рогожки. Боже, как мне хотелось тогда тебя поцеловать. Ты еще долго мне снился. Я была уже замужем, а ты мне снился. Не знаю даже, дура, зачем я это тебе говорю?

- И ты мне тоже нравилась очень, - признался Мещеряков. - Я тоже был уже женатый, а все равно мне было приятно встречать тебя. Ты беленькая, тоненькая такая была, когда я переносил тебя. Как птичка, - произнес он с неожиданной для него нежностью, вдруг рассмешившей Веру Тимофеевну. Правда, правда, ты была необыкновенная...

- "Была" - это какое-то печальное слово. Особенно для женщины, взглянула она на себя издали в большое, во всю стену, зеркало. И слегка поправила волосы. - "Была". Но что ж делать, действительно была. И Дукс уже был. Уже нет его. Не нам с тобой, Дима, убеждать друг друга, что он был замечательным человеком. И я должна быть благодарна ему до последнего вздоха. Но ты всегда, как-то незримо, стоял между нами. Ты был для меня как я не знаю кто, как наваждение. И тем не менее...

Опять зазвонил телефон.

- Но я же тебе объяснила, что я сейчас не могу, - раздраженно крикнула в трубку Вера Тимофеевна. - Бывают же такие моменты, когда человек не может, занят. Позднее - пожалуйста. Ну, извини меня, - положила она трубку и сказала Мещерякову: - Вот навязалась на меня эта Люда. И какая неделикатность. У нее завтра симпозиум. Ей надо, подумайте, освежить цитаты. А я-то при чем...

- Пусть бы она зашла. А то как будто я виноват, что сижу здесь.

- Да ты тоже ни при чем, - снова покраснела и похорошела в румянце Вера Тимофеевна. - Но понимаешь, она - старая дева, Люда. Она может не понять. И пойдут разговоры, будто бы у меня был мужчина...

- Ну и что?

- Все-таки...

Она замолчала. Ушла, должно быть, в ванную. Вернулась, как будто бы чем-то расстроенная, сказала: