
- Ты, Дима, уж очень мрачно смотришь, - перебила его с улыбкой Вера Тимофеевна. - Это, конечно, бывает так: человек вдруг помрачнеет сам и все начнет представляться ему в мрачном свете. Раньше ты был веселее. Не такой нервный...
- Может быть, - согласился Мещеряков.
- Ну, ладно, бог с ними, с писателями. Кажется, у нас все готово. Вера Тимофеевна проткнула треску и картошку длинной охотничьей вилкой с копытцем козленка, насаженным на черенок. - Ты что, Дима, будешь пить? Что ты пьешь обычно?
- Обычно ничего, - наконец улыбнулся и он.
- Ну все-таки?
- Ну какую-нибудь ерунду. Я в самом деле редко теперь выпиваю.
- Вот есть облепиховая настойка. Это тоже, так сказать, ваше сибирское. Дукс ее пил иногда от простуды. Тоже порядочное дикарство...
- Дикари - это самые честные, самые благородные люди, - вдруг с неожиданной горячностью произнес Мещеряков. - Давай выпьем облепиховой за дикарей...
- А вот, смотри, и на клюкве, - показала квадратную бутылку Вера Тимофеевна, вынув ее из засверкавшего разноцветными лампочками бара.
- И клюквенной можно, - снова возбуждаясь, протянул руку к бутылке гость. И тотчас же как бы окоротил себя, оглянувшись: - Верочка, а где же дочка твоя? В институте?
- Да нет, на картошке она...
- На картошке?
- Конечно, - чуть омрачилась Вера Тимофеевна. - Я сегодня ночью плохо спала. Все думала, как она там папиными длинными пальчиками с красивыми от природы ненаманикюренными ноготками выкапывает под дождем картошку...
